1. Торгунд.

Это топонимическое название ассоциировалось у нас, в первую очередь, с горой и отметкой 2735м. Ну, и, конечно, с прилегающей местностью, просматриваемой с этой самой горы, даже ночью, даже безлунной, километра на 3-5 в каждом направлении. Сидением на этой горе отряд был обязан «Симургу», набитому итальянскими горными ботинками 42-го советского размера, которые Вашему покорному слуге удалось износить две пары (первую, правда, духи испоганили через два месяца интенсивной эксплуатации в условиях активного исполнения интернационального долга). За что до сих пор искренне признателен Владимиру Павловичу Ковтуну, командовавшему группой при взятии столь ценного военного трофея. И итальянскому пролетариату, пошившему эту обувь, и таким образом внесшему свой неоценимый вклад в дело мирового пролетарского интернационализма, пусть и невольно.

Тянуло к этому месту и Олега Онищука, и Славу Горошко. Олег такие «хлебные» и выгодные в тактическом отношении участки местности чуял спинным мозгом, а Слава – просто ревновал и стремился быть не хуже него.

Фора у него была значительная, второй заход «за речку», Красная Звезда, медаль «За Отвагу», но с каждой неделей фора эта таяла: Олег искал караваны и бил их, ни одного выхода у него не прошло без огневого (как минимум) контакта с духами, число побед росло с каждым выходом. У Славы было по-другому. Апрельский результат подчиненного, старшего лейтенанта Сергея Кирщина оказался крайним. Остальные командиры групп воевать либо не хотели, либо им не давали, в том числе и, прежде всего – сам Слава. По прибытию в отряд, одной из первых баек, рассказанных мне, стала цитата, впоследствии не раз слышанная мной от самого первоисточника. Подбоченясь, и приняв эталонно грозный десантно-штурмовой вид, Слава, тщательно выговаривая слова, произносил, выпятив орденскую планку насколько можно вперед: «Молодого лейтенанта, прибывшего в Афганистан, я спрашиваю три вопроса: первый – какое училище закончил, второй – сколько лет в Афганистане, и третий – сколько караванов забил?». У него были определенные проблемы со стоматологией, поэтому произносил он эту фразу, характерно шепелявя. Очень мало в отряде было офицеров, способных, достаточно похоже,  повторить то же самое. Но самые удачные пародии были родом из вверенной Славе роты.

  Олег же в свой первый заход до заветного пункта не дошел, вечером 8 июня сцепившись с группой проводки каравана. Слава дошел, в духовском платье, но был «засвечен» духовскими разведчиками. Последовала эвакуация. В тот раз – практически безболезненная. Через некоторое время, когда нам показалось, что страсти улеглись, подошел черед Олега. Этот выход надолго запомнился всему отряду и посеял скорбь в наших и вертолетного отряда рядах. 

  1 июля 1987 года, при самых, что ни на есть, бестолковых обстоятельствах наш отряд потерял экипаж двадцатьчетверки. В это трудно было поверить тогда. Не верится и сейчас.

  Накануне мы вместе были в офицерской бане. Военные дела почти не обсуждали. Мылись, парились, отдыхали, пили чай, смеялись, шутили. На вопросы летчиков о ПВО шутливо напевали им из Розенбаума, мол, ну да, конечно, «горы стреляют, «Стингер» взлетает…».

  На завтра были другие планы: воздушная разведка караванных маршрутов южнее Мукура. Мне на 5.30. по Кабульскому времени был заказан завтрак, как и личному составу досмотровой группы. В тот день группа была из роты Горошко. Слава их уже потренировал в действиях, еще до завтрака. Позавтракав, я пошел к себе на ЦБУ экипироваться. За дверью услышал возню и крики, комбат вел радиообмен. Когда оделся и был готов, зашел в комнату дежурного по ЦБУ. Комбат уже орал в гарнитуру, как на Курской дуге, весь покрывшись багровыми пятнами и испариной. Эмоции били через край. Утро начиналось интересно.

  А началось все с того, что один из радистов группы Олега Онищука заорал в эфир дурным голосом, что мол, убивают, уже полгруппы убиты. Тут же вызвали комбата. Дежурный знал, что я уже готовлюсь к вылету: а куда лететь, не все ли равно – до замены-то, как до коммунизма. Комбат начал задавать свои любимые вопросы, советы давать, про обстановку каждые две минуты спрашивать, дежурного по связи параллельно дрючить за телефонную гарнитуру. В общем, все, как всегда, по-домашнему.

  А на самом деле: Олег поздно уходил с места засады, был обнаружен пастухами. Не успели они отдышаться от подъема, как духи полезли на Олега. Олег стоял мертво. Господствующая высота, тактически идеальная позиция, хорошо оборудована. Духи подтянули минометы.

При смене позиции был ранен в бедро навылет второй радист. Понимая, что о мобильности и маневре можно забыть, Олег приказал вызвать вертолеты.

  Дошла очередь и до меня: Космос начал торопить с вылетом – вы тут, капитан, в бирюльки играете, а там люди гибнут. Практически сорвал мою подготовку группы к действиям в конкретном месте. Вернее, доподготовку.

  И летели как-то нервно. Летчики не особенно любят, когда десант молотит из салона. Всегда выдвигают веские доводы, почему не нужно стрелять. А тут: вы по зеленочке из пулемета поработайте, а я пока - из курсового.

  Когда подлетели к месту, Анатолий Александрович Егоров сразу полез высаживать десант, т.е. нас, на подошву горы Торгунд, на обратном склоне, не удосужившись предварительно обеспечить место подсадки. А духи уже плотно обложили группу Олега, стараясь не допустить ни маневра, ни эвакуации.

  Высадили черт-те как, в слепом пространстве, в русле ручейка, а по борту Вити Савина уже вовсю работали две ЗГУ-шки. На боевом курсе пилота убили и вертушка, как летела, так плавно и съехала по хребту. Оператора, Илью Новикова, выбросило через козырек фонаря. Собственно, его этим и убило. Правда, не сразу. 7-го июля в госпитале он скончался. На седьмой день.

  Слава, как всегда, ввязался в огневой контакт с духами, а группу, спускавшуюся с горы, огнем обеспечивали сначала я и борттехник.

  Было страшно. В группе Онищука была даже не паника, - истерика. Поддавшись на их состояние, с группой на борту улетела большая часть моей подгруппы. Остались Витя Саламатин и Абдулло Лошкаров. После взлета вертушки мы втроем, прикрывая друг друга, начали спускаться по руслу к подгруппе Горошко, и к сбитой вертушке. А сверху с господствующих высоток, с трех сторон, по нам, как в тире, молотили духи. Всех нас душевно посекло осколками камней. Я еще умудрился подвернуть ногу, да так удачно, что когда, лежа за камнем, посмотрел на нее, она напухала на глазах. Сейчас не представляю, как дошел до Горошко.

Картина у него была еще краше. Коля Багонин делал холостые заходы (был уже пустой), чтобы дать нам возможность забрать летчиков. Илью нашли и перенесли в вертушку Сереги Трепашко, бывшего в тот раз ведомым у Егорова, а вот замок кабины командира двадцатьчетверки заклинило, мы никак не могли ее открыть под огнем. Попутно искали «черные ящики», но тогда еще никто из нас не представлял, как они выглядят, поэтому таскали всякую фигню, разбросанную вокруг сбитой двадцатьчетверки. Илья все просил пить, но этого делать было нельзя. Кроме ссадин на голове, порезов на шее, у него была раздроблена грудная клетка. Ног ниже колен не было. Передняя часть штанины лежала на задней. Весь камуфляж был усеян меленькими кусочками костей. Левая ступня дергалась, как будто кровь, текущая в ней, вызывала эти сотрясения. Ребята держали ему руки, чтобы он не трогал себя за грудь и живот.

Подошли «сухари». Встали в круг. Духи как-то сразу попритихли. Мы, хоть и с перегрузом, но все же взлетели. Шли назад странным строем: Егоров на «восьмерке» с группой Онищука и перепуганной частью моей массовки, Коля Багонин на одном движке, с массой повреждений, на 24-ке, мой борт – замыкающая «восьмерка», рубя все хвосты через кормовой люк из ПК. Так и садились. Никак не мог избавиться от стоящего в горле колом комка. На площадке ждала уже группа «археологов» из штаба ВВС, помогающие из штаба бригады, свежая досмотровая группа, Космос, особисты, медицина катастроф. Я позвал Киселева, писаря штабного, чтоб принес мне еще цинк патронов. Но Космос приказал оставаться в отряде, а сам полетел с Горошко за телом Вити Савина. В общем, это уже называлось ПСО (поисково-спасательная операция).

Летчики тогда жутко обиделись почему-то именно на Олега Онищука.

  Три борта сразу отправили в Кандагар в ремонт. Вечером в офицерскую баню пригласили на тризну только меня. Почему, не знаю до сих пор. Пили спирт. Выпили очень много, но так и не захмелели.

На вторую тризну, 7-го никого не приглашали, - и я, и Слава были на войне, да и полководец наш отличился.

Кстати, тогда, 1 июля 1987 года впервые заклинило автомат, который мне достался от заменщика, Жени Сергеева. А понял я это, когда разряжался уже на площадке в отряде. 4 патрона оставалось.

А ребята: капитан Виктор Савин и лейтенант Илья Новиков обеспечили эвакуацию группы СпН до конца. И самой высокой ценой.

Век нам не расплатиться!

  назад